Камертон № 6

МСТИСЛАВ РОСТРОПОВИЧ:
СОЛНЕЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

 

Каждый раз при встрече с профессором Астраханской консерватории Екатериной Степановной Франгуловой находился повод поговорить о Мстиславе Леопольдовиче Ростроповиче. Она рассказывала о своих впечатлениях, о дружбе, еще с юности, с великим музыкантом, о его гениальности и его человеческой порядочности, привычках и юморе, обо всем, что, по Пастернаку, подтверждало: он был «живым. Живым - и только. Живым, и только - до конца». А я храню в своей памяти астраханские гастроли Ростроповича и Галины Вишневской. Тогда нас удивило, что они приехали с провинциальным Ульяновским симфоническим оркестром. И только понаслышке, с кухни на кухню, как водилось у интеллигенции тех времен, передавалось, под каким прессом они уже находились. Это были едва ли не последние гастроли перед тем, как их буквально
вытолкнули на Запад. Наш первенец был еще маленьким, и оставлять его было не с кем, и мы с мужем ходили на их концерты в филармонию поодиночке: он слушал несравненную Галину Вишневскую, а мне посчастливилось слушать Ростроповича.
С Екатериной Степановной мы давно собирались рассказать на страницах «Волги» об ее встречах с Мстиславом Леопольдовичем, впрочем, для нее он был и остается просто Славой, их полувековая дружба дает на это право.
Но в стремительности газетных будней все не удавалось выкроить время, и теперь он уже не прочтет эти строки, это искреннее признание в любви, а Ростропович, опять же по Пастернаку, умел «привлечь к себе любовь пространства, услышать будущего зов». Но любой штрих к его личности дорог нам, его современникам.
-Екатерина Степановна, пожалуйста, давайте с самого начала - с вашего знакомства.
Мы познакомились с Мстиславом Ростроповичем... в 1946 году, когда мне было пятнадцать  лет. Я переворачивала ему ноты, когда он приехал с первым своим сольным концертом. Это было в Бакинской филармонии.
Но речь не обо мне. Потом мы встретились в 1971 году, когда Ростропович снова приехал в Баку и играл подряд пять дней десять концертов - в 6 часов вечера и в 8.30. Он играл практически все виолончельные концерты. В шесть вечера - сольный концерт, в восемь тридцать - с оркестром. А какая программа! Шостакович посвятил ему концерт для виолончели, Про¬кофьев, Шнитке, Хачатурян писали для него и посвящали свои концерты. И был такой любопытный эпизод. Газета «Бакинский рабочий», перечислив все виолончельные концерты с посвящением Ростроповичу, включила в этот прекрасный перечень и Дворжака, который родился в 1841 году, а умер в 1904, задолго до нашего гения. Я вырезала тогда эту рекламу и пошла к Ростроповичу.
Но еще я принесла из своего архива пожелтевшую от времени газетную страничку о концерте его отца, подумала, что это будет ему интересно. Я не собиралась идти за кулисы, там было очень много народу, но мой друг с кафедры, с которым я училась, композитор Азик Рзаев, которого я попросила передать эти вырезки Мстиславу Леопольдовичу, удивился: да передай сама! И буквально втолкнул меня за кулисы. Я вошла очень робко, извинилась и вручила ему газету о его отце, вышедшую еще до моего рождения, то ли 26-го, то ли 27-го года. Он одной рукой держал газету, читая, другой обнимал меня за шею и сказал: спасибо большое, приходите на концерты! Тут подошел Азик Рзаев: а знаешь, Слава, у нее такие архивы, ее дед был депутатом последней Государственной Думы России. Ростропович мгновенно загорелся: можно, я приду?
И он пришел. Со всей нашей компанией с кафедры, человек пятнадцать были тогда у меня в гостях, мы сидели ночь напролет, и слушать иро¬ничного, всегда веселого, излучающего доброжелательность ко всем Славу было необыкновенно интересно. А когда я показала ему газету «Бакинский рабочий» с Дворжаком, «посвятившим Ростроповичу концерт», он хохотал как безумный. Дворжак до его рождения, конечно же, посвя-тить ему концерт не мог, но наши, расчувствовавшись, так и написали.
У Ростроповича тогда был потрясающий режим в Баку. Потом мы выяснили, что до этого он десять концертов за пять дней играл в Киеве, потом где-то еще, потом у нас в Баку, потом в Ереване и Тбилиси с перерывами в один день! И я спросила его за столом, поскольку сидела рядом: Слава, зачем вы это делаете, это же вредно для здоровья! Он только пожал плечами и улыбнулся: иначе не продержаться.
У меня убеждение, что он мог бы жить до ста лет, потому что это солнечный человек. Я хотела бы начать с того, что мы осиротели. Мы все жутко осиротели, и мы это поймем, к сожалению, не скоро.
-У меня ощущение, что все это уже почувствовали.
-        Мне звонили все мои студенты из других городов, выражали соболезнование. Ростропович не только был замечательный виолончелист, дирижер, композитор, педагог. Это был человек, излучающий свет и добро. Вот что мне хочется, чтобы все знали. Добра было столько, что не передать словами. Ростропович и Галина Вишневская выкупают квартиру Шостаковича в Санкт-Петербурге, обустраивают ее так, как это было при нем, и устраивают в ней музей. У них пятеро внуков, а они сидят на Остоженке в Москве, слушают день фальшивые ноты, Ростропович занимается с инструменталистами, выискивая и молодых и таланты. Для этого он даже создал свой фонд, а Галина Павловна занимается певцами. Они хотят оставить России главное - передать музыкальную эстафету.
В декабре 1973 года в Советском Союзе широко праздновалось 70-летие замечательного композитора, известного всему миру – Арама Ильича Хачатуряна. Он объединил массу городов, к нам, в Баку, он приехал вместе с Мстиславом Ростроповичем. Их разместили в гостевом доме, недалеко от филармонии. Вся наша компания друзей Славы была, конечно, на юбилейном концерте, а затем мы «схватили» Славу, чтобы ехать ко мне домой. До Арама Ильича было не  добраться, и, мы решили его не трогать, но,  главное не упустить Славу, которого тоже было поползновение высших чинов забрать, но я услышала, как он сказал, что занят сегодня. Мы все очень обрадовались, что опять вместе (как и в 1972 году).
Моя мама встретила нас горами блинов, к которым была неплохая «начинка» - черная икра (которую тогда запросто разносили по дворам за вполне умеренную плату), селедка под соусом, сметана, мед, варенья разных сортов.
Слава уселся на свое заглавное место на торце стола, развалился в кресле, подняв голову (ему с самого первого пребывания у меня в доме не давала покоя высота потолка – 5,5 метра). А потом сказал, что сегодня утром он обратил внимание Арама Ильича, что с потолка Гостевого дома сыпется штукатурка. Затем, обращаясь к нам (а мы ждали все время каких-нибудь шуток от него), произнес сказав: «Сегодня я сказал Араму Ильичу, что очень за него рад! Тот не мог понять почему, но я пояснил. Ну, как же Арам Ильич, наконец-то Вы догнали Людмилу Зыкину! Ведь она три-четыре месяца назад тоже получила звание Народной артистки Азербайджанской ССР».
После гастролей в Баку они улетели в Европу, вместе посетили католикоса Вазгена II . Слава встал перед ним на колени, и католикос благословил его, сказав, что с ним ничего не  случится.
А через несколько месяцев Слава покинул родную землю.
Как-то я засиделась далеко заполночь, крутя великолепный по тем временам приемник «Эстония – 006», были жуткие помехи и шумы, я понимала, что это заглушают «Голос Америки», но вдруг я услышала знакомый голос: «Друзья мои! Если кто-нибудь сейчас слышит меня, знайте, я люблю Вас и никогда не забуду». Тут пошли опять невероятно оглушительные звуки, и голос пропал.
-Вы встречались с ним уже после его возвращения в Россию?
Да, его выставили из Советского Союза, а вернулся он в Россию. Помните, как он прилетел в дни памятных августовских событий в Белый дом? Это только он мог сделать, и Галина Павловна до сих пор говорит, что если бы знала, не пустила бы его, легла бы перед дверью и не пустила. Но Слава это Слава. Так вот, в 1994 году, когда они впервые после позорного для нашей страны их изгнания снова вернулись, я очень хотела встретиться, и у меня была бутылка азербайджанского шампанского. Я дозвонилась утром: Слава, это Катя Франгулова. И услышала восторженное: Лапонька, где ты? Дуй сюда! Я приехала в девять утра, и до одиннадцати мы сидели, разговаривали и пили шампанское. Тут я отчетливо и остро поняла, как он любит Россию. Пока Галина Павловна читала монолог для меня, Слава сидел, опершись на руку, и пел. И мне показалось, что он поет нашу русскую сонату. Еще подумала, что это он поет скрипичную сонату? И когда Галина Павловна закончила и вышла из комнаты, я спросила: «Слава, что ты поешь, это ведь русская музыка?» «Да, это русская музыка, но это - «Царская невеста», и ты знаешь, - говорит, эта музыка могла быть написана только в России, и я без России жить не могу, это были ненормальные годы, пока я жил ТАМ.
- Конечно, все это было ненормально.
- Когда вовсю травили Ростроповича, конечно, его спасла Галина Павловна. Если бы у него была другая женщина, он никогда бы не уехал из России, никогда. Но его все понижали и понижали, это все известно. Уже Большой театр перекрыл ему дыхание, и в конце концов он вынужден был осесть в какой-то оперетте, где, кстати, был молодой Башмет. И когда кто-то ему сказал, обратите внимание на этого молодого музыканта, то Ростропович воскликнул: «Да это будущее ваше!» И он оказался прав.
Древние мудрецы говорили: ум не может прибавить сердца, но сердце может прибавить ума. И это верно, потому что доброе сердце откроет двери кругом, подберет ключ к человеческой душе. И вот Мстислав Ростропович оставил нам это завещание - делать добро, именно музыканты должны делать добро, потому что без добра мы погибнем все - и оптом, и поодиночке.
- Екатерина Степановна, а что вам особенно запомнилось из рассказов Ростроповича?
- Очень памятен рассказ о знаменитой балерине Ксешинской. Он же застал последние минуты ее жизни. Слава разыскал ее и пришел. Она уже жила на окраине Парижа, сын ее был экспедитором по шампанскому, а ее содержал ее камердинер, которого она вывезла из России. Все свои бриллианты, все драгоценности, которые ей подарил Николай II, она успела проиграть в рулетку в Монте–Карло или в Монако и была уже нищая. Она родилась в 1872 году, и в семьдесят первом году двадцатого века умирала, и умерла за три месяца до своего столетия. Она прожила яркую и долгую жизнь. И когда Слава зашел, камердинер препроводил его в комнату к ней. Кшесинская лежала на приподнятых подушках и была, видимо, уже в коллапсе, а в ногах у нее стоял большой портрет Николая II и две свечи рядом с этим портретом. Слава обратил внимание (это все абсолютно с его слов), что ее лицо было покрыто испариной, и удивился, что у нее большие уши, несоразмерно для женщины. Он пришел туда с женой известного скрипача, миллиардершей. Так вот, та ничего не дала, а Слава выгреб из кармана все свои крохи (был семьдесят первый год, и денег у советского виолончелиста, сами понимаете, сколько) и оставил камердинеру.
- А он рассказывал про тот знаменитый и нашумевший концерт в Париже в церкви Мадлен?
-Конечно! Слава был знаком с Бернаром Гавоти, это замечательный органист Франции, у него были больные почки. И когда Слава узнал, что его друг и талантливейший музыкант стоит в очереди на искусственную почку, потому что нужно очистить организм, он предложил сыграть благотворительный концерт. С Бернаром Гавоти они договорились, что Ростропович сыграет шесть сюит Баха в церкви Мадлен. Эта церковь в центре Парижа очень оригинальной архитектуры. Договорились, что никаких аплодисментов и анонсов не будет. Слава играет на паперти, а Гавоти будет предварять каждую сюиту импровизацией на органе в тональности этой сюиты.
Слава рассказывал: «Когда Бернар заиграл свои импровизации, я подумал, что со мной разговаривает Бог. И я даже не знал, как вступить, потому что мне показалось, что мой голос - это голос странника в пустыне, который разговаривает с Богом. А как разговаривать с Богом, я не знаю». Но он потом сыграл все шесть сюит, «и, честное слово, очень неплохо», по его признанию. Зная скромность Славы, можно не сомневаться, что это было гениально! И я представляю, что это такое! А когда он закончил, люди, потрясенные и ошалевшие, не аплодируя, выдохнули только одно восторженное «А-а-а!» На другой день все деньги, что были собраны, Слава отдал на покупку искусственных почек и улетел в США на гастроли. Газета «Юманите» сообщила о концерте и о том, что на деньги от концерта советского виолончелиста Франция приобрела двести с лишним искусственных почек.Министр культуры Советского Союза Е.А. Фурцева прислала телеграмму: «Кто вам разрешил  сыграть концерт и провести такую акцию? Вы с нами это не обговорили».
Слава рассказал, что послал в ответ такую телеграмму: «Екатерина Алексеевна, руки мои, и они свободны. Что хочу, то ими я и делаю».И еще один диалог из их общения стал легендой. Министр культуры с упреком:
-Слава, что вы делаете? Никто диссидентов на даче не скрывает!
-Екатерина Алексеевна, но ни у кого нет на даче истопника - лауреата Нобелевской премии, а у меня истопник - лауреат Нобелевской премии.
Тогда она сказала:
-Слава, я вот вас перестану выпускать из России, и вы не будете нигде играть, кроме как в России.
И что ответил Слава?
-Екатерина Алексеевна, а я и не знал, что гастроли по России - это наказание.
Так мог сказать только он. И я все это держу в памяти. Для меня это дорогие воспоминания.
Но история с приобретением почек имела продолжение. Ростропович прилетел из Соединенных Штатов в Париж Отель. Он распахнул окно, вдохнул необыкновенный воздух Парижа, воздух свободы. Подумал: сегодня я пойду в консерваторию. И стук в дверь. Входят двое: «Мы от посла СССР во Франции Абрасимова, он просит вас сегодня никуда не отлучаться, в пять часов вечера вас примет президент Франции Жорж Помпиду». Но у Славы такой характер: как, никуда не отлучаться? Почему до пяти часов я должен здесь сидеть? Мне надо пойти в консерваторию! Нет, твердо и убедительно ему в ответ, вдруг с вами может что-нибудь случиться? Тогда Слава говорит: «Знаете, давайте тогда я с вами вместе пойду в консерваторию – и ничего не случится». Словом, этим ему с утра испортили настроение. А нам он об этом стал рассказывать потому, что в нашей компании его спросили! Слава, а какая из твоих шуток самая крупная в твоей жизни? И он ответил: мне нужно было отыграться за испорченное настроение.
И вот прием у Помпиду. В одном кресле Помпиду, в другом кресле - Абрасимов, сидят переводчики и Ростропович. Когда французская переводчица переводила речь Помпиду на русский язык, все было точно, президент Франции благодарил советского музыканта за столь щедрый дар. А выступление Абрасимова переводила наша переводчица и, видимо, не совсем точно. Славе это не понравилось. И когда слово предоставили ему, он (цитирую) отыгрался на всю катушку, попросив, чтобы его переводила переводчица Помпиду. Абрасимов побледнел. Слава сказал очень короткую речь: «Как я понял, и вы, уважаемый президент, и вы, уважаемый посол, говорили о том, чтобы между Россией и Францией была бы нерасторжимая дружба». Да, подтвердили они, конечно, мы все этого хотим. –  «Я считаю, что этого случиться не может» - заявляет Ростропович. Воцарилась гнетущая тишина. Все обалдели. Как представлял в лицах эту ситуацию Слава, посол покраснел и стал сползать с кресла. А Ростропович продол¬жал: «Как я за все эти годы (причем он тянул слово за словом специально, чтобы нагнеталось волнение) понял, что французский народ - это совершенно талантливый, дружелюбный, созидающий народ, а его правительство… (Ну, и так далее в этом духе, причем Слава не скупился на самые высокие эпитеты), поэтому дружбы между нами быть не может, потому что любая дружба тут же переходит в ЛЮБОВЬ!» Слава встал. С одной стороны на нем повис Абрасимов, с другой - Помпиду. Заулыбались переводчицы. Это совершенно потрясающе! Ну  кто еще мог позволить себе такую шутку в присутствии президента и посла!
-        Только Ростропович!
-        Гении оставляют глубокие борозды в сознании, очень глубокие. Вот Ростропович нас приучал и к добру, и к дружбе, он хотел всех сроднить…
Слава гениален во всем. Когда он летел из Москвы с Бриттеном в Тбилиси, часа четыре в полете, и должен был в Тбилиси играть его виолончельный концерт, он ноты впервые увидел в самолете, и все четыре часа он листал партитуру, напевая ее про себя. И когда приземлились в Тбилиси и перед концертом он сел за виолончель, а Бриттен должен дирижировать, Слава неожиданно сказал: братцы, по-моему, я знаю его наизусть. И когда они начали репетировать, он играл свою партию уже наизусть! А играл первый раз, и сразу с новым оркестром! Вдруг он останавливает оркестр, причем не композитор, а Слава, и говорит: у меня впечатление, может быть, я ошибаюсь, но второй фагот играет не ту ноту. Это действительно было так. Оркестр встал и устроил ему овацию. И овацию устроил восхищенный Бриттен. Вот так слышать всю партитуру, прочесть ее и запомнить мог только гений.
-Вы рассказываете об этом студентам в консерватории?
-        Мне очень жаль подрастающее поколение, которое будет знать о Ростроповиче только из наших уст. Сейчас своим студентам я читаю лекцию-рассказ о Ростроповиче. Пусть они услышат хотя бы меня, потому что я знала, слышала и слушала его, встречалась с ним в самых разных ситуациях, но он всегда и везде оставался самим собой.
-Мстислав Леопольдович стал добрым гением и для вашего ученика Сережи Романова.
-        Я была очень рада, когда в прошлом году в феврале мы с молодым скрипачом Сережей Романовым поехали к Ростроповичу. Мы приго¬товили для прослушивания «Золотого петушка», но Мстислав Леопольдович попросил что-нибудь покороче. У Сережи неплохой репертуар, и он сыграл «Каприччиозо» Рисса. Мне было очень приятно, что из 43 или 46 стипендиатов Ростроповича для концерта в двух отделениях были отобраны четырнадцать, в числе них был Сережа, он тоже стипендиат фонда имени Мстислава Ростроповича. Концерт состоялся в Москве в центре Галины Вишневской, а в финале на сцену вышел Ростропович и все его участники концерта, он сказал им напутственные добрые слова, как теперь оказалось, это на всю жизнь. И знаете, тогда даже намека не было на то, что Ростроповичу на этой земле остается последний год с небольшим. Я умоляла его приехать в Астрахань, он отвечал: пожалуйста, но когда, когда? У меня расписан весь год до дня. Но мы договоримся, сказал он на прощание.

Интервью вела Н.Куликова

[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[[

 ВСПОМИНАЯ ВЕРОНИКУ ДУДАРОВУ

 

Я перелистывала страницы нашей  уникальной российской газеты «Музыкальное обозрение», где всегда блистательно собраны музыкальные события мира, и вдруг оцепенела…Неужели?
Скончалась Народная артистка СССР дирижер Вероника Борисовна Дударова, Сима, как называли ее друзья в Баку. Нелепейшее стечение обстоятельств, банальное соединение несоединимого – психологическая травма от визита аферисток под видом сотрудников пенсионного фонда, приведшая к трагической развязке. В это до сих пор невозможно поверить.
В газетном некрологе с естественной лаконичностью отражена ее деятельность. Упомянуто обо всех ее высоких наградах и званиях, о книге Гиннеса, куда занесено ее имя, о малой планете Солнечной системы, названной ее именем и т.д. т.п.  – обо всем можно прочесть.
А у меня на руках… три ее письма к моему мужу, датированные 1934 годом, и я невольно мысленно перенеслась в то время, о котором много и часто рассказывал мне мой муж, а письма Вероники Борисовны еще ярче осветили то, с чего именно и начиналось становление будущего замечательного дирижера – первого дирижера-женщины!
Эти письма чисты, по-своему наивны, не в меру эмоциональны; она до предела обнажена в них – вы получаете ее такой, какая она была…
Была – сорванец-девчушка, носилась со своими музыкальными сверстниками по пыльным улицам Баку, и, наконец, почти к 20-ти годам рванула оттуда вместе с некоторыми  музыкантами из этой компании в Ленинград. Кстати, все они «вышли в люди», как она желала и себе тогда. Достаточно сказать, что потом только в оркестре Большого театра в Москве, сидело шесть человек бакинцев, позже заслуженных артистов РСФСР. А попасть по конкурсу в ГАБТ было практически невозможно!!! Однако бакинцам удавалось преодолеть высокую планку.
Пожалуй, единственный, кто не тронулся с места был мой будущий муж Саша Ходжумян, к которому адресованы письма Симы Дударовой. Они дышат настоящей дружбой, глубокой озабоченностью судьбой талантливого человека-друга, в дарование которого она верит; в них она неистовствует от невозможности помочь. Призывает на помощь друзей-бакинцев. Все тщетно. Страстная, порывистая, неуемная во всплесках своих чувств она старалась «соблазнить» его перечнем зарубежных и отечественных выдающихся исполнителей, которых слушает теперь запросто – «живьем».
Уникальные письма:
«За последнее время филармония балует нас такими замечательными музыкантами, как пианисты Корто и Петри (прим. Е.Ф.- Альфред Корто, французский пианист, участник знаменитого трио – Корто, Тибо, Казальс)… На днях пойду слушать Украинскую Думку (капеллу), затем… спектакли Московского камерного театра… Да! На основании довольно убедительных данных, уверена, что буду хорошо играть, не смейся! Увидишь. Приезжай, Сашик. Ей-богу, здесь лучше…… Ради аллаха, не подумай, что я сколько-нибудь пристрастна и что письмо мое продиктовано моей  в этом заинтересованностью, мне просто искренне хочется тебе хорошего.
Жизнь кипит, жизнь требует своего, жизнь зовет, жить хочется! И страшно обидно, что ты в стороне… Даже я – образец неорганизованности включилась в общее течение и не слишком этим недовольна.
…Одной экзотикой не проживешь, надо учиться. Даже такая пропащая душа, как я, закоренелая лентяйка, совершенно безголовое, безрассудное создание (учти, что это все в прошлом), взялась за ум в буквальном смысле. Правда, не очень давно, но факт то, что ломка произошла, и я надеюсь стать человеком…»
Не могу не поделится с читателями подробностями того единственного вечера, когда я познакомилась с Вероникой Борисовной. После концерта ее оркестра в Бакинской филармонии под ее руководством я попросила своего педагога (вышеназванного ее друга – Александра Ивановича Ходжумяна, доцента Азербайджанской госконсерватории) познакомить меня с ней. Мы прошли в артистическую. Там было очень много народа, но она, увидев нас, вскочила, бросилась к Сашику, как она его назвала, очень обрадовалась и сразу шепнула «не уходите».
Я не была уверена, что это относится и ко мне тоже, но педагог сказал, чтобы я осталась. Постепенно почитатели «растаяли», мы остались почти одни. Она выходила в другую комнату, продолжая разговаривать и переодеваться, а потом попросила проводить ее до гостиницы. Это было совсем недалеко от филармонии, по хорошо освещенным улицам. Напротив филармонии тогда находился дом наместника Азербайджана, знаменитого «соратника» Лаврентия Павловича Берии – товарища Мир Джафара Багирова. Мы несколько минут осмотрели дом и квази-парк перед ним, а затем спустились к морю и пошли к «Интуристу», где она остановилась. Всю дорогу звонкий голос Вероники Борисовны оглушал полупустынные улицы; все, о чем бы она ни говорила, произносилось с восторгом, ярко, дополнялось раскованными жестами – артистка!
Наконец, мы подошли к гостинице (много позже я поняла, что она никак не хотела расстаться). Вдруг, обращаясь к Александру Ивановичу, она сказала: «Саша, давайте поднимемся ко мне, я хочу просить тебя о помощи. Видишь ли, мне скоро надо исполнять в Москве увертюру Вагнера «Тангейзер». Ты ведь столько играл ее с лучшими дирижерами…»
И мы поднялись к ней в номер.
Тут она была царицей!
Указав на лежащую на столе партитуру, она вдруг запела!... Но как!
Она называла инструменты и продолжала петь – это был блеск! Я стояла у окна и буквально вдавилась в стенку, обалдев от происходящего, слышу этот голос и сейчас (прошло всего 55 лет!!!). Она пропела почти всю увертюру. Правда «консультант» несколько раз вставлял свои реплики по поводу ферматных пауз, люфтов и пр., на что она отвечала, что «это будет»/

Она уходила в спальню и продолжала петь, потом вышла уже в пеньюаре. Я цепенела от виртуозной раскованности, которая каким-то колдовским магнитом притягивала к себе: невозможно было оторвать глаз.
Меня перестали шокировать разбросанные одежда и прочие веши, все мое внимание было сосредоточено на ней – невероятно одухотворенной личности, даже не просто женщины, а какого-то ирреально существа.
Когда мы вышли из гостиницы, Александр Иванович сказал: «Это Сима! Она всегда была такой – непредсказуемой, необъяснимой фантазеркой, в этом ее притягательная, а, если хочешь правду, то и отталкивающая сила».
Потом, в начале 60-х годов, мы уже супругами приехали в Москву и узнали, что она неимоверными усилиями сумела выцарапать одну комнату (в коммуналке) концертмейстеру своего оркестра бакинцу скрипачу Сергею Яковлевичу Мадатову. Она всегда была верным другом. У меня сохранилось ее фото, подаренное ею моему мужу с трепетно-сердечной надписью.
Не менее удивительно было слушать молодого директора (или инспектора) ее оркестра в передаче «Пусть говорят» у Малахова (уже после ее кончины), когда этот молодой человек начал так: «Какая это была женщина!!!»
Такой запредельный комплимент могла получить только Вероника Дударова от молодого мужчины. Да! Она осталась женщиной в свои 93 года. Она всегда держала на высоком уровне, созданный ею оркестр – дело ее жизни. Она была неповторимой личностью, в сердце которой до конца пылал божественный огонь истинного творца!

 

Е.Франгулова
кандидат искусствоведения, профессор