Камертон

МУЗЫКАНТУ, ДИРИЖЕРУ,  ДРУГУ...

 

Будто вчера, нетрадиционно свежим после дождя июньским днём, случилась наша последняя встреча на Советской, не доходя до «Каспия». «Клёвая у тебя куртка, где купил?», – несколько обескуражил вопрос. «Да лет пятнадцать назад в Рязани, собираюсь уже повесить на вечное хранение».
После такого содержательного начала вдруг возникли, к обоюдному удовлетворению, довольно объёмные взаимные творческие планы («проекты», – как нынче модно). Диалог был десятиминутным, но он задал мощный импульс к внутренней работе. В отпуске захотелось всё как следует обдумать, взвесить и приступить непосредственно к техническому овеществлению.
Первого августа в дивном подмосковном уголке под названием Былово, я расположился на берегу сказочного озера и собрался поставить первый знак на нотной бумаге... Неожиданно подал сигнал мой сотовый: пришла SMS-ка от Рындина с шокирующим известием, парализовавшим все дальнейшие действия. Увиденная цель внезапно растворилась…
После бессонной ночи исчезнувшая первоначальная идея сама по себе логично трансформировалась в противоположность, и спустя одиннадцать дней судорожной работы вышло мемориальное «Астраханское каприччио»…
В сознании до сих пор не укладывается происшедшее 29-го июля, даже после увиденного на 40 дней холмика с крестом и портретом в траурной рамке.
Несвоевременно…Расхожесть фразы об отсутствии «незаменимостей» оказалась в данном случае несостоятельной. За прошедшие 33 года профессиональной дирижёрской деятельности В. Махова в России не выросло изобилие подобных дерзких экспериментаторов-народников, не боявшихся со старта устремляться к неизведанному, заведомо рискованному повороту на перекрёстке творческих путей. Даже, если сей зигзаг не предвещал сиюминутных оваций и дальнейших почестей.
На кафедре народных инструментов консерватории мы со Славой появились почти синхронно в сентябре 1975 года, он – с начала месяца, я – в самом конце. Он – после года армейской службы, я – имея два года вузовского стажа в Киргизском институте искусств. Моя творческая деятельность, проклюнувшись во Фрунзе, дала бурные всходы в Астрахани благодаря мощной поддержке Юрия Васильевича Носкова.
Махов в то время играл в руководимом Носковым педагогическом ансамбле на контрабасе, затем – на баяне. Работа над «корявым» по языку, моим Секстетом, вызвала множество толков среди ансамблистов, и оживлённые дискуссии на этот счёт незаметно сблизили нас, выявив одинаковые по сути, хотя и неоднозначные во многих деталях, взгляды на состояние музыки XX века.
Волею судеб вброшенные в общий коридор общежития, мы объединились не только творчески, но и человечески. И наша троица – Махов, Стус и я – на долгие десять лет связались одной упряжкой. Праздники, рыбалки, пикники, поездки в Рязанскую Мещеру и, конечно же, бесконечные эмоциональные, порой до остервенелости споры о нужности находящейся в Неизведанном музыке. О творческом подвиге открытия и вскрытия новых звуковых пластов, о самозабвенности и верности следования данному свыше, а также избранному каждым пути.
Увлечённость дирижёрской профессией, на которую сподвиг неопытного юнца заведующий кафедрой, наделив его полномочиями руководителя консерваторского оркестра (возможно, даже вопреки тогдашним творческим устремлениям молодого баяниста), привела впоследствии Махова в Гнесинскую ассистентуру-стажировку, в класс дирижирования Д.В. Свечкова.
Помню, с какой фанатичной одержимостью занимался Слава в ассистентуре, сколько переслушал музыки (только из моей фонотеки насчитывающей тогда более тысячи пластинок, он впитал в себя всё имеющееся), перечитал немыслимое количество книг. Шагая  через весь коридор в туалет, напротив которого жил Махов, я почти постоянно видел его стоящим у окна с сигаретой, уткнувшимся в книгу или партитуру.
При моём приближении следовал целый каскад вопросов и мыслей, которым он хотел или услышать подтверждение, или опровержение. Или столкнуться в полемике.
Интересное, заводное было время…
Аспирантская учёба молодого музыканта совпала по времени с моим композиторским образованием в Казани. Одним из первых заданий по сочинению у меня были обработки народных тем. Выбрав четыре песни Астраханской области, я нарисовал некое авангардное полотно в духе Кандинского и показал его Махову.
– Сделай это для голоса с русским оркестром, – посоветовал он.
– Но тогда получится неисполнимый для студентов вариант, – возразил я.
– Сыграем! – последовал твёрдый ответ.
Так возникли «Астраханские страницы» со сложным, меняющимся почти в каждом такте размером, непривычными политональными гармониями, и нерегулярными, неподдающимися элементарной логике ритмическими комбинациями. «Закусив удила», Вячеслав Михайлович полтора года дрессировал оркестр и включил это сочинение в свой выпускной аспирантский концерт, вопреки протестам одного из членов гнесинской кафедры. В итоге концерт прошёл блестяще и был оценен на «отлично».
Н.Некрасов, художественный руководитель оркестра Всесоюзного радио и телевидения, познакомившись в ту эпоху с этой партитурой, заявил о невозможности её озвучивания по эстетическим и техническим критериям (русские народные песни не могут быть представлены в подобном обличье, а ритмика их оркестрового компонента является неисполнимо чужеродной).
В Астрахани «неисполнимый» цикл пели с оркестром Г. Рубцова, Л. Власенко, Е. Стрельцова, Т. Кливаденко. А когда уже в профессиональный филармонический оркестр, спустя пятнадцать лет, пришёл вторым дирижёром Л. Егоров, Махов в качестве эксперимента подсунул ему партитуру «Астраханских страниц» (надо сказать, что этот «экзамен» прошёл успешно).
Опус, естественно, был посвящён Вячеславу Махову. Из шести моих «русских» партитур четыре появились благодаря существованию этого талантливого дирижёра.
Его просветительская и воспитательная деятельность жаждала постоянных открытий. Во время одного из наших общений он заявил, что хочет сыграть всё, что создано современными композиторами для русского оркестра, особенно, те сочинения, что способствовали прорыву к новым горизонтам, открывали уши для восприятия нестандартных образно-звуковых пластов, подвергая, таким образом, коренным трансформациям мышление студентов-народников. Слава попросил меня, общавшегося в те годы с молодыми композиторами в Домах творчества, если появится какая-то информация о новых оркестровых сочинениях, помочь ему связаться с авторами на предмет исполнения в Астрахани.
Так были сыграны Концерты для фортепиано с русским оркестром Э. Захарова (А. Махова), Г. Седельникова (Г. Бескровная), Симфония Н. Пейко, Концерт для скрипки с русским оркестром Ю. Шишакова (Н. Дашевская), его же Концерт-симфония.
После блистательного проведения в Астрахани авторского вечера Юрия Шишакова, композитор, благодаря оркестр и его руководителя, сказал, что в российских вузах в данный период – начала восьмидесятых – нет оркестра, который смог бы в одном отделении сыграть целиком и Концерт-симфонию, и скрипичный концерт (пятьдесят пять минут звучания довольно сложной музыки). Перед Астраханью прошли авторские вечера Юрия Николаевича в Гнесинке и в Горьковской консерватории, где звучали отдельные части этих произведений.
Видя яркое исполнение Маховским оркестром новой музыки, даже наш Блинов, несколько свысока глядевший тогда на русский оркестр, не смог устоять перед искушением и создал один из своих лучших опусов – «Симфонические эстампы», – удостоенный позже премии Союза композиторов им. Д. Шостаковича.
Делясь своими впечатлениями об исполнении «Эстампов» оркестром Воронежского института искусств во время выездного пленума СК, Александр Иванович, крайне возмущённый «сырой» интерпретацией, с восторгом говорил, что равных в прочтении новой музыки астраханскому Славе нет.
Выпускники кафедры 70-х – 80-х годов, выходя из стен консерватории, говорили, что им не страшны любые сложности оркестрового мышления и игры.
Но не только разнообразие стилистики оркестра привлекало Махова  в тот период. Один из мощнейших приоритетов звучания в оркестре – его темброво-колористическая составляющая – страстно тянула к себе дирижёра. Помню его кропотливую и долгую аналитическую работу над инструментовками Равеля и Горчакова «Картинок с выставки» Мусоргского. Найти адекватный образно-тембровый наряд русского оркестра для передачи строя мыслей композитора, – вот одна из насущнейших задач, занимавших дирижёра. Результат был ошеломляющим, – такой богатейшей палитры красок мне не приходилось слышать в таком изученном и, казалось, известном организме, как русский оркестр.
Подобные исследования, опыты и находки в оркестровке очень пригодились дирижёру во время последующей работы с филармоническим оркестром.
В начале девяностых Е. Тейтельману удалось создать при Фонде культуры профессиональный оркестр, мечту о котором лелеял в семидесятых Ю. Гуров. Вячеслав Михайлович вскоре встал за его пульт в качестве второго дирижёра. Широта же мышления и видения данного коллектива не только в «Валенках» при «Свете месяца» очень быстро вывели уже достаточно зрелого музыканта на лидирующее положение.
Сложные жизненные перипетии середины 80-х, к сожалению, привели нас к неожидаемой ранее  д р у ж е с к о й  размолвке, но наши   т в о р ч е с к и е   контакты не прекращались до последних дней его земных трудов. И я мог воочию видеть, слышать и знать не только результаты его работы по концертным залам, телевидению и прессе, но и принимать некоторое участие в его планах, обсуждаемых во время наших, ставших редкими, «посиделок» и общений.
По инициативе дирижёра появился заказанный филармонией и посвящённый Махову мой «Путеводитель по русскому оркестру (вариации на собственную тему)», – одно из моих любимых сочинений. К сожалению, не часто исполнявшийся, но оставшийся в памяти по записи.
Если в консерваторском оркестре одной из приоритетных задач педагогом выдвигалась воспитательная функция, то филармония предъявляла иные требования. Но и здесь дирижёр остался верен своей сущности и определил для своего детища собственный индивидуальный путь деятеля-просветителя. Путь, который, несколько сменив ракурс, продолжил основополагающую творческую линию личности музыканта. Его оркестр обрёл собственное лицо не только в репертуарной политике, но и приобрёл неповторимость индивидуального исполнительского почерка, яркую виртуозность и техническую отточенность исполнения, броскость, рельефность формообразования, образную яркость. Эти впечатления не могла омрачить некоторая жёсткость, а подчас и прямолинейность фразировки. Особенности темперамента и внутренние свойства личности всегда проецируются на творческий результат.
Классическая линия репертуара, близкая эстетике звучания русского оркестра, сформировала целые (и целостные) программы выступления коллектива. Здесь и русская классика (Мусоргский, Чайковский),  и Штраусы, и старинный русский романс, и концерты классиков русского оркестра (Андреев, Будашкин), и выступления с выдающимися российскими солистами-народниками (Лукин, Мостыканов, Круглов, Бабушкин, Сидоров, Микицкий и другие). Участие оркестра в вокальных фестивалях им. Барсовой и Максаковой  всегда являлось одной из кульминационных точек событийного ряда.
Другой неизменной составляющей деятельности филармонического оркестра была музыка современников. Выступления почти во всех авторских вечерах композиторов-астраханцев и фестивалях новой музыки (всероссийских и международных), проводимых в Астрахани, оставляли яркий след в душах, как слушателей, так и благодарных композиторов. На дисках остались записи фестивальных открытий из сочинений А. Блинова, Б. Стуса, вашего покорного слуги (Астрахань), Ю. Баранова (Волгоград), Е. Лебедевой (Кострома).
По получении из Астрахани дисков DVD и CD с фестивальными записями, выполненными К. Гузенко, Юрий Петрович Баранов высказался в самых высоких выражениях о наших фестивалях и заявил, что свою акцию из серии «Большая Волга» волгоградцы постараются провести хотя бы максимально приближенно по качеству исполнения и организации к астраханцам.
Разговор о деятельности дирижёра, связанной с открытиями для астраханских слушателей современной музыки, не может ограничиться только областью русского оркестра.
Здесь логично вспомнить подготовку премьеры моего «Поющего лука». Вокальный цикл на стихи африканских поэтов ждал своих исполнителей – и, прежде всего, солистку – три года. Сложность ансамблевой полифонии (сопрано, флейта, ударные, контрабас, фортепиано), непривычность вокальной партии для астраханских певцов, ритмические и технические инструментальные проблемы требовали для своего решения опытных исполнителей.
В декабре 1983 года я услышал в консерваторском концерте необыкновенно красивое сопрано. Это была наша дипломница Наталья Щукина. Незадолго до этого она переселилась на педагогический этаж общежития, и мы регулярно стали встречаться на кухне.
Постоянные визуальные контакты вызвали душевное брожение. Постепенно вызревала мысль о возможности творческих контактов.
Я решил посоветоваться со Славой. Он сразу же заявил, что у Натальи скверный характер, она не смогла ужиться с однокашниками на студенческом этаже. «Да она пошлёт тебя, не стесняясь, далеко-далеко, как только увидит ноты», – изрёк Махов.
– А если согласится, – ты продирижируешь? – закинул я «удочку».
– Вряд ли смогу найти с ней контакт на репетициях. Но, давай попробуем…
В течение нескольких дней я ловил момент, ожидая нужного Наташиного расположения. И когда «плод созрел», – я неожиданно получил согласие.
– Но я никогда не пела современной музыки, я не умею этого делать. Если у меня сразу не пойдёт, – я верну Вам ноты.
Я успокоил её, заверив, что выступление будет с надёжным дирижёром; за ансамбль беспокоиться не нужно. Репетиции проходили трудно, но здесь Вячеслав Михайлович проявил незаурядное терпение и выдержку. Вокальный цикл был исполнен вполне пристойно на выездном Пленуме Волгоградской организации Союза композиторов России. А Наталья Щукина стала постоянной и яркой исполнительницей новой музыки в Казани, куда уехала по распределению.
А.Б. Луппов писал в одном из писем об этой «шикарной певице», которая поёт всю его вокальную музыку, и для которой композитор специально сочинил несколько вокальных циклов.
Вспоминается и блестящая астраханская премьера «постмодернистского» Дивертисмента для флейты, гобоя, бас-кларнета, скрипки, альта, вибрафона и голоса голландского композитора Уиллема Драгстры. Это сочинение В.М. Махов подготовил и исполнил на IV Международном фестивале «Астраханские вечера», удостоившись тёплых благодарственных высказываний композитора.
Подобная связь с «инородными» русскому инструментарию составами привела дирижёра  в середине 80-х к руководству филармоническим камерным оркестром. Это – трудное время организации и становления коллектива, и здесь Махов достойно выполнил свою миссию. Затем передал бразды правления приехавшему скрипачу и дирижёру Михаилу Щербакову.
Творческая деятельность Вячеслава Михайловича получила достойное признание и в Правительстве России, присвоившем ему почётное звание «Заслуженный деятель искусств Российской Федерации». Махов был одним из претендентов на должность художественного руководителя и дирижёра Российского Национального русского оркестра им. Осипова после кончины Николая Николаевича Калинина.
Астраханский оркестр и его руководителя хорошо знали и ценили в России по его гастрольным поездкам и участию во всероссийских фестивалях профессиональных оркестров, проводимых Калининым.
Последнее время  Вячеслав Михайлович руководил и филармоническим, и студенческими коллективами (консерватории, а иногда и училища), одновременно вёл класс дирижирования, инструментоведения и инструментовки в консерватории и училище. В его отношении к оркестру уже начала складываться некоторая усталость и пассивность. Жизненные испытания, постоянные, подчас нечеловеческие напряжения внутренних сил, не очень покладистый, жёсткий характер, нежелание мириться с напором духовной агрессии, захлестнувшей Россию, – всё это постепенно подтачивало душевные и физические силы.
Давние сердечные недомогания, выливавшиеся ещё в 70-е годы в жёсткие страдания и приводившие в больничную палату, невнимание к последствиям хаотичного режима и ритма жизни, избранного в конце пути, несколько эгоистическая жизненная позиция (дирижёр и должен быть отчасти таким, да и мы все, составляющие окружение – не подарки, – за что и страдаем), – все эти факторы видимые и, наверное, многие тайные, сыграли свою роковую роль в несвоевременности происшедшего.
Хочется надеяться, что память об этой яркой творческой личности, представившей России качественный сертификат Астраханской консерватории, останется надолго в душах тех, кто не только близок Музыке, но и испытывает постоянное влечение к духовно-вечному.

Ю. Гонцов
коллега по кафедре,
товарищ по жизни и творчеству

хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх

ПАМЯТИ УЧИТЕЛЯ

В мае 2008 года исполнилось 70 лет со дня рождения замечательного педагога, доцента кафедры фортепиано Астраханской государственной консерватории – Михаила Геннадьевича Иванова. Большое счастье было у него учиться. Он – Педагог с самой большой БУКВЫ. Михаил Геннадьевич понимал каждого студента, для каждого находил те слова, которые должен был услышать именно он. Михаил Геннадьевич обладал замечательной способностью видеть направление развития личности любого из нас и поддерживал это развитие.
Он обладал потрясающим чувством юмора, удачным сравнением всегда мог разрядить обстановку.
В классе Михаила Геннадьевича всегда был дружный и сплоченный коллектив. До сих пор живы воспоминания, как нас, первокурсников, Михаил Геннадьевич знакомил на собрании класса с остальными студентами, как по-доброму к нам относились старшекурсники, ну а на 5 курс в то время в то время мы смотрели, как на небожителей. Еще более сплачивали коллектив классные концерты. Мы сыграли 24 этюда Шопена, все скерцо Шопена, причем все эти произведения выбирались созвучно характеру студентов, потому как у кого-то получались лучше лирические, кому-то удавались самые каверзные, технические сложные. В классе всегда приветствовалась индивидуальность, исходя из этого составлялись программы, поэтому заниматься, играть такую музыку было сплошное удовольствие.
В классе Михаила Геннадьевича часто исполнялись концерты Моцарта, Бетховена, Шопена, Листа, Чайковского, сонаты Брамса, много музыки французских импрессионистов, позднее сонаты Бетховена, ноктюрны Шопена, музыка современных композиторов.
Все годы учебы у нас было два ангела-хранителя: Михаил Геннадьевич и его жена Флора Хабибовна, которая тоже занималась с нами «ювелирной» отделкой произведения. А дома у наших преподавателей стоял, да и сейчас, наверное, стоит интересный рояль. На все наши недоработки рояль отвечал отвратительным звуком. Ну а если в произведении все было на своих местах по части звука, фразировки, то мы слышали прекрасный его голос.
Даже закончив консерваторию и работая, мы обращались к нашему Михаилу Геннадьевичу за помощью, и всегда он находил для нас время.
Уже 8 лет, как нет нашего любимого Михаила Геннадьевича, – это умение слушать и слышать музыку, научил нас петь на рояле, научил доброму отношению к людям, к жизни, научил относиться ко всем жизненным неприятностям с юмором.
Михаил Геннадьевич! Мы вас помним и любим!

Е. Зайцева (Алипцева)
от имени бывших студентов